За демократию и права человека в Туркменистане  For Democracy and Human Rights in Turkmenistan
22.11.2017  
История

16.10.2017
Быт туркмен (1926 год)

И. Севастьянов

Очерк впервые опубликован в издании «Весь Туркменистан» газеты «Туркменская искра» в 1926 году.

На взрыхленной земле, смешанной с песком, в страданиях и муках корчится женщина, воплями облегчая свою боль... Под таинственные шепоты и заклинания, при выстрелах и стонах родится текин.

Говорить о туркменском народе, как о чем то однородном, целом, вряд ли возможно, так как быт отдельных племен, их идеология являются лишь отражением различных исторических стадий в развитии этих племен.

Конечно, окружающая естественно-историческая среда накладывает известный отпечаток на обитателей, но основным определяющим фактором является прежде всего экономика. С этой точки зрения автор полагает совершенно бесполезным занятием определять так называемый «характер» туркмен и после такого, хотя бы и самого остроумного анализа, делать выводы о возможном развитии и о будущем туркменского народа.

Известный в Средней Азии В.И. Масальский в свое время сделал выводы, которые практической действительностью были отвергнуты самым категорическим образом. В.И. Масальский уверял, что туркмены плохие земледельцы, а, следовательно, и плохие рабочие.

Однако, проникновение торгового и промышленного капитала в Туркмению шло своим чередом; повышалась товарность земледельческих и скотоводческих хозяйств; менялся вместе с тем и «характер» туркмен, которые оказались прекрасными земледельцами; они развили хлопководство не в пример откровениям В. И. Масальского. Если Фергана, например, к 1915 году имела 43 процентов своих поливных земель, занятыми под хлопчатником, то Закаспийская область, в 1915 году имела, даже без царского Мургабского имения, 50.301 десятин хлопковых посевов, а это составляло 41 процент всей поливной площади Закаспийской области, в то время как Сыр-Дарьинская область имела не более 18 процентов, а Самаркандская область — 9 процентов.

И как-то странно слышать о том, что некоторые советские работники в Туркмении задаются вопросом можно-ли рассчитывать на туркмен, как на фабрично-заводских работников при создании текстильных фабрик в Туркмении. Ведь, характер и быт туркмен так далек от требований предъявляемых фабрично-заводской действительностью.

С нашей точки зрения должна существовать (и действительно существует) разница в быте и нравах текин Полторацкого и Мервского округов, иомудов Ташауза и Атрека, эрсаринцев Керкинского и Ленинского округов, но разница эта вызвана, конечно, не племенными различиями, а ходом исторического развития этих племен. Волны туркменских племен и родов в своих движениях наткнулись на различные, сложившиеся здесь, государственные образования, находившиеся на различных ступенях экономического развития.

Патриархально-родовой быт туркменских племен пришел в соприкосновение и противоречие с бытом населения феодального Хорезма, теократической восточной деспотии Бухары Благородной и Персии. Развивающийся торговый капитализм этих стран, как и проникновение промышленного капитала России в Среднюю Азию, ломали патриархальнородовой строй туркменских племен, оказывая свое революционизирующее влияние на отсталый быт туркменских племен в различной степени и в различное время.

Одни наслоения и изменения претерпел быт текин, которые захватили оазисы близ Копет-Дага и вырезали здесь персидское население; совершенно в ином направлении менялся быт эрсаринцев и других племен, вошедших в сферу влияния теократической Бухары, и, наконец, иомуды в Ташаузском округе и на реках Атрека и Гюргене по сию пору сохранили совершенно своеобразные черты развития, отразившиеся в их быту и в их идеологии.

В задачу нашего очерка входит преимущественно описательная сторона некоторых бытовых черт туркмен-текин. Все это лишь материалы для будущих исследований, все это лишь, так сказать, рекогносцировка в весьма мало изученную область быта и нравов одного из главнейших племен Туркменской республики.

Тьмой былых времен и ужасом веет от моментов рождения ребенка-текина. Злые духи дикие, враждебные окружают мать, в стенаниях и муках производящую на свет беспомощного ребенка, чей первый крик вещает о новой жизни. Древняя бабка-знахарка таинственно шепчет заговор от злого духа, носящего страшное имя «Ал».

На взрыхленной земле, смешанной с песком, в страданиях и муках корчится женщина, воплями облегчая свою боль. Близкие родственники помогают отогнать духа Ал, кто нибудь из них стреляет из ружья, чтоб напугать его… А если и это не помогает роженице, ее подвешивают, ибо твердо верят, что легче выйдет плод, если она будет висеть в полустоячем положении. Наконец, родственники идут в дом к уважаемому духовному лицу, который за небольшую плату читает молитву по книге, шепча и бормоча непонятные святые слова. Под таинственные шопоты и заклинания, при выстрелах и стонах родится текин.

Обязательно до захода солнца нужно дать ему хотя-бы временное имя, иначе он будет идиотом. Бабка моет ребенка; мать подпоясывается очень туго, спешит кормить ребенка и ложится в приготовленную постель.

Злой дух Ал не дремлет, он всячески строит козни против безвинного младенца. Ал — оборотень; он может превратиться в женщину, у которой 40 грудей; он спешит сунуть в рот ребенка одну из них. Горе той матери, которая не успеет покормить ребенка раньше, чем губы его не коснутся груди духа Ал. Каждая грудь духа несет злое качество и ребенок будет либо дурачком, либо злодеем, либо трусом, отведав злого молока.

В течение первых семи дней ребенку дается его настоящее имя: приходят все знакомые с поздравлениями и приносят свои скромные угощенья; но в первый же день обязательно надевают на ребенка одежду какого-либо уважаемого человека. Если желательно, чтобы ребенок был богат, то просят рубаху у бая; если нужно чтоб он был плодовит, — берут одежду многосемейного, а если ума нужно подбавить, — то берут платье самого умного человека в ауле.

Мать долго не имела детей и просила об этом ишана, в этом случае к имени Ниаз — что означает «исполненная просьба» прибавляется приставка «ишан». Во время рождения ребенка через кишлак проезжал важный человек, этого бывает достаточно, чтоб его именем назвали ребенка. Таким образом, сын бедняка очень часто носит совершенно несвойственные ему знатные имена. Часто название праздника, например, Байрам, Курбан входит в состав имени ребенка. Любое событие или явление природы может дать поэтическое имя дитяте. Шел снег и белым необычным светом засияла пустыня — Нур Якде, то есть, «свет шел», так и назовется ребенок. Анна Кельды или Джума Кельды: это очень часто встречающиеся имена и означают они ничто иное, как «пятница пришла».

Многие имена поразительно остроумны и поэтичны. Например, мужское имя Хал Мурад означает, с одной стороны, «желанная родинка», а, с другой стороны — это-же имя означает человека, отмеченного каким нибудь талантом.

Бывают имена, которые означают название различных предметов например, Клыч Мергень, то-есть, «шашка охотника»; но бывают и курьезные имена, например, Гафар Шайтан — «дорога черта».

Буквально поэтичны многие женские имена, которым искренне может позавидовагь любая европейская красавица, награжденная церковным нелепым схоластическим именем.

Гуль Джамаль — «цветок красоты», Гуль Наубат — «цветок сахарного кристалла», Анна Гуль — «цветок пятницы» (то-есть, праздничный цветок) Кзыл-Гуль — «красный цветок» и так далее — все эти имена показывают старинное уважение к женщине, когда она, свободная женщина, в родовой период считалась не вещью полезной в обиходе, а цветком красоты и радости жизни.

Давным давно прошли времена и канули в вечность, когда свободная женщина рода выходила замуж, вступала в брачную связь с любым мужчиной своего рода по своему выбору. Женщины-пленницы, женщины-наложницы, взятые силой, грабежом и разбоем у соседей, вытеснили даже воспоминание о том, что женщина из своего рода свободна. Правда, брачный обряд по обычаю совершается только с женщинами своего племени, которые в этом случае называются «никахли хелей», т е. законными женщинами, в отличие от «кырнак», т е., жен или наложниц, взятых от других племен или народов Первоначапьно бывшая разница в положении свободных женщин, законных жен своего рода, и наложниц стерлась, и все женщины-туркменки оказались в положении рабынь. От свободного брака не осталось и следов, — он был заменен браком-похищением и более поздним браком-куплей.

Шариатское мусульманское право вошло в обычай разве только тем, что считается непозволительным одновременно иметь более четырех законных жен (никахли), впрочем, наложниц (кырнак) можно иметь неограниченное число.

Мужчина — все, женщина — ничто. Мужчина может быть мальчиком и все же он повелитель; он берет в дом свой жену свою. Мальчик в 15 лет ведет к себе женщину в 35 лет, и это никого не удивляет; старик в 70 лет ведет к себе девочку в 12 лет — лишь бы появились первые менструации и это считается нормальным. Брак считается столь же нормальным, если он заключен родителями без согласия брачущихся, хотя бы они были малолетними детьми; но в этом случае брачное сожительство начинается по достижении девочкой приблизительно двенадцатилетнего возраста, а мальчиком пятнадцатилетнего.

Чрезвычайно характерно, что неженатые мужчины не имели права на часть общественной воды и земли (санашик). Это право «санашиковое, брачное право» покупалось ценой платы за невесту «калым». И чем дороже ценилась вода и земля, тем дороже стоила женщина. Вполне понятна многочисленность богатых и большое количество холостяков среди бедных.

В прежние времена бедняк мог добыть себе лихими налетами, разбоем и грабежом (атаман и калтаман) наложницу или скот для покупки жены; в более позднее время он отрабатывал у отца невесты право на любовь, подобно библейскому Иакову, который шесть лет работал у Лавана, чтобы получить его дочь, прекрасную Рахиль.

Шариатское право и влияние бытового уклада соседних мусульманских стран вошли в быт туркмен настолько, что наложницы стали редким явлением и законные жены перестали отличаться от наложниц. Однако, именно благодаря прекрасным пленницам-персианкам туркмены-текины утратили свой первоначальный тип. Но по сию пору они еще сохраняют деление на туркмен «ик», т. е. чистокровных, «ярым», т. е., метисов и «кул», т. е., происшедших от рабов.

Интересно что, наложницы, родившие детей (уммы-э-велед, что по арабски означает мать дитяги), становились свободными и не могли быть продаваемы.

Эволюция брака нашла свое отражение в обряде бракосочетания.

К отцу невесты является сват от отца жениха. Вполне естественно, что отец невесты прежде всего обращает внимание на имущественное положение жениха.

 — Я посоветуюсь с детьми — говорит он уклончиво, если ничего подходящего не ждет.

Сконфуженный сват безмолвно удаляется. В самом деле, что путного мог ут посоветовать глупые дети, да кто-же из уважающих себя мужчин станет всерьез советоваться с детьми.

 — Я посоветуюсь с… таким-то уважаемым в ауле человеком, — говорит отец невесты, если предложение считает достойным внимания. После такого ответа он посылает своего доверенного человека для переговоров.

В этом случае начинается торг, причем, и это важно отметить, дело решают в сущности не родители, а те уважаемые люди, которых избрали родители. Средняя цена доли санашиковой земли и воды, обоюдная степень состоятельности семей жениха и невесты устанавливает величину калыма. Жадность родителей здесь, в сущности играет не такую роль, как принято думать.

Первая часть калыма («вено» у славян) вносится в первые 7-10 дней после сговоров.

Над головой туркмена во все время его жизни «реют злые силы и духи». Поэтому только известные дни месяца благоприятны для взносов частей калыма и для брачной поры, ибо в эти дни злые духи рода бессильны.

В некоторых местностях по сию пору церемония брака вполне напоминает похищение невесты. В ее дом направляются 20-30 верховых мужчин, несколько женщин со стороны жениха. Эта ватага врывается хватает невесту и скачет, похитив ее. Родственники невесты не пускают, ее, завязывается борьба, причем, несмотря на шутовское действие, дело не обходится без криков, воплей и очень часто раскровавленных носов и выбитых зубов. За похитителями снаряжается шутливая погоня.

В тех местностях, где не принята баталия, все-же, вся в белом, невеста обязательно одна отправляется с приезжей ватагой к дому же, ниха, за ней следуют ее родные. И характерно, что она сразу не попадает в дом жениха, а обязательно останавливается в кибитке у соседей, как будто бы ее прячут. Жених также сидит в гостях у соседей; он будто ничего не знает, он не ездил в поход. Невеста закрывает лицо халатом, женщины поочереди подходят к ней, открывают ее лицо и разглядывают ее. Затем ей показывают все кибитки жениха, его близких родственников и отводят в большую юрту, где сидят женщины.

В дом жениха является мулла. Жених посылает к нему своего поверенного. Невеста одна среди чужих ей женщин, она скромна, она никого из мужчин не знает здесь. Ей начинают нашептывать различные имена мужчин она сперва робко, шнпотом называет имя своего поверенного, потом именует его громким голосом. Мулла требует, чтобы имена свидетелей произнесли громко — я, мол, глуховат стал. В присутствии свидетеля со стороны жениха и свидетеля со стороны невесты мулла читает молитву, положенную шариатом; старики и почтенные люди угощаются и расходятся по домам.

Осталась одна молодежь. Молодые люди требуют, чтобы жених скорей шел к невесте. Жених всячески упирается.

Его поднимают насмех, убеждают; его туго подпоясывают; он одел сколь возможно тугую обувь; ему приготовили нагайку.

 — Когда идешь к женщине, бери с собой кнут… сказал модный буржуазный индивидуалист «сверхчеловек» Ницше, очевидно не зная про то, что он лишь повторил древний родовой пережиток, остаток дикости отсталого народа…

Упирающегося жениха передают ликующим женщинам, они ведут его в юрту невесты, где они накрывают жениха с невестой паласом. Жених своей правой рукой берет правую руку невесты и пожимает ее.

 — «Гок, кара кидерма, арпа чурек едерма».

«В синее, черное ее не одевай, ячменный хлеб ей не давай» говорят женщины жениху.

Когда он жмет руку невесты, женщины говорят:

 — Жениха передаем невесте…

 — Невесту передаем жениху…

 — Обоих передаем богу…

Затем жених начинает нагайкой хлестать всех женщин, которые мечутся, вопят и бегают по юрте. Товарищи жениха снаружи держат дверцы юрты и не выпускают вопящих женщин, они острят и подбадривают жениха, который доказывает с нагайкой в руках превосходство и силу мужчины. Впрочем, он и должен колотить так, чтобы злой дух его семьи испугался крика женщин, ударов плети и убежал… Серьезный, мол, мужчина.

Затем жених идет к молодежи, где под шутки и остроты рассказывает как и кого он колотил. В это время женщины готовят брачную постель. Жениха опять посылают и тащат к невесте. Вся веселая ватага вваливается в брачную юрту.

Наступает жуткий момент для туркменской невесты Под злые насмешки и хохот она должна раздевать своего нарочито туго затянутого жениха.

Особенно трудно стянуть сапоги… Девочка лет двенадцати пыхтит, потеет под градом насмешек; она краснеет и бледнеет от напряжения, стягивая сапог здоровенного парня или мужчины, она плачет, беспомощно закрывая лицо, и сквозь пальцы катятся горячие слезы… Но толпа гогочет, толпа неумолима. Редкая невеста смеется и тянет сапог, чтоб потом с размаху треснуть им по голове жениха, под неистовый восторг веселой толпы. Обычно виновница торжества жестоко страдает.

Просто и прозаично ложатся в постель жених и невеста.

Все гости выходят из юрты.

Ни чайника чая, ни ласки.

Она жена, он муж и повелитель, но удалится он должен очень рано, пока все спят.

Никаких церемоний насчет «честности» невесты у туркмен нет, но невеста пленница: три дня не может сама выходить из юрты, даже для естественных надобностей; ее выводят женщины неотступно следующие за ней.

На третий день ее ведут в какое нибудь нежилое помещение. Все женщины разделяются на две группы, одна группа защитниц невесты, другая — защитниц интересов жениха. На сцену появляется новый медный или серебряный «соммок» высокий металлический головной убор, который советская молодежь зовет ведром и который, в самом деле, похож на ведро. Защитницы жениха стараются одеть на голову невесты «соммок», а защитницы невесты не дозволяют этого. Между женщинами происходит свирепая потасовка к радости и дикому восторгу мужчин, которые покатываются со смеху, глядя на баталию. Обычно родственники жениха покупают задариваниями самых сильных женщин аула, эти бойцы решают дело в пользу жениха.

«Соммок» водружен на голову молодицы; одна из самых послушных, тихих и безгласных жен в ауле завязывает невесте рот белым платком.

Отныне женщине-туркменке закрыт рот. Ее ведут в юрту, где женщины все до единой сидят за работой; молодице дают белую работу, обычно хлопок, чтобы сучить нить ровную, длинную, однообразную, как вся ее жизнь.

Месяц невеста проводит в доме жениха. Затем ее берут к себе родители и держат до тех пор, пока семья жениха не выплатит калым.

Женщина-туркменка в доме мужа может разговаривать только с теми членами семьи, которые моложе ее мужа, со всеми остальными она должна говорить кратко, только о самом необходимом, тихим голосом, полушепотом…

Если бы женщина осмелилась придти к своему мужу, она опозорила бы свою семью и семью жениха. Это невозможно, это свыше сил для женщины-туркменки.

При совершении муллой брачной молитвы ставится чашка с водой, покрытая платком. В углу платка завязана монета. После молитвы чашка открывается, жених и невеста выпивают по глотку воды. Платок идет в пользу одного свидетеля, а монета в пользу другого. Этот обряд очевидно более позднего происхождения и привнесен в быт туркмен исламистским духовенством.

Однако, шариат не глубоко проник в быт туркмен. Калым по шариату должен принадлежать невесте — это ее неотъемлемое обеспечение. По адату (обычному праву) туркмен, весь калым поступает отцу невесты или ее родственникам. Это плата за ее воспитание. Даже приданое, которое невеста имеет, не является ее собственностью, она им не может распоряжаться. Размеры калыма у текин высоки (2.000-4.000 кран (курс краны колеблется от 20 до 50 коп.)), но половина остается скотом и обычно калымный скот расценивается в два три раза дороже его действительной рыночной цены. Вообще в уплате калыма существует много условностей, облегчающих его платеж. Особенно эти облегчения допускаются в тех случаях, когда невеста действительно выкрадена женихом и при том с ее согласия. Но если кража женщины произошла помимо ее воли, то вступает в силу закон кровной мести (хун) или выкупа цены крови.

Не лишне упомянуть, что у туркмен существует обычай «каршылык», обычай обмена невест, когда одна семья дает другой семье невесту в обмен за невесту. В этом случае дело обходится без калыма. Обмениваются, так сказать, одинаковые ценности.

Развод может произойти и без согласия жены, если муж произнесет четко и ясно формулу развода (талак) при свидетелях. Впрочем, правила развода у туркмен вполне соответствуют шариату и заимствованы от других народов. Разведенная жена остается в доме мужа в течение периода «идде», т. е. прошествия трех менструаций. В это время муж волен вернуть себе жену, не спрашивая ее согласия. Но если срок идде истек, то муж уже не может вновь жениться на ней, пока она не выйдет замуж за другого и не получит от этого мужа развод, с истечением срока идде.

Совершенно иначе обычай относится к женщине. Если муж истязает и не кормит жену, назначаются доверенные лица, которые следят за супругами, но все же в конце концов, случаев развода без согласия мужа почти не было, пока на защиту женщины не выступили Советы. В случае полной импотенции мужа, даже если он сам не отрицает этого факта, обычай дает ему — если он не кастрирован — годичный срок для излечения. Терьяк, вошедший в широкое употребление, разрушая организм, быстро влияет на половую систему, вызывая импонтенцию. Большое число женщин-туркменок живут с терьякешами мужьями и имеют любовников, несмотря на суровую кару, налагаемую за это народным обычаем.

Любопытно, что жена мужа, который взят в плен, должна обязательно ждать его. Ссылка царским правительством туркмен рассматривалась как плен.

Всех своих жен муж обязан содержать совершенно одинаково, причем каждая жена обязательно живет в отдельной кибитке или сакле. Подарки, время брачного сожительства делятся поровну. Только с согласия одной жены муж имеет право войти вне очереди в кибитку другой или в случае периода менструации. На этой почве чаще всего возникают тяжелые ссоры и драмы в туркменской семье.

Обычай дает прево мужу наказывать побоями недостаточно послушную жену; если не действуют легкие побои мужья калечат жен. Родственники жены также убеждают ее побоями, ибо иначе им придется при разводе вернуть мужу часть калыма. Только в случае убийства жены ее родственники требуют «хун» т. е. выкуп за кровь убитой («вира» — у славян).

За прелюбодеяние отец может убить свою дочь, а муж свою жену без всякого хуна. Но обычай требует, чтобы любовники были убиты оба и при том на месте преступления; во всех других случаях вступает в силу право хун, т.е. кровной мести или уплаты цены крови.

Ревнивец муж, который не может уличить свою жену подчас расправляется с ней дико и свирепо; он прикладывает к ее половым органам раскаленные или горячие металлические предметы.

Адат туркмен создает женщине-туркменке более тяжелые условия жизни, чем шариат во всех странах ислама. По шариату муж наказывает жену только в случае доказанной измены, самовольной отлучки из дому, кражи, отказа в супружеских отношениях; по адату — простой каприз мужа, намек на непослушание могут явиться причиной побоев, истязаний.

Жена, изменившая мужу, должна быть убита. В этом категорическом тезисе адата скрывается ужас и мрак семьи туркмена. Добрый муж, любящий свою жену будет осмеян, оскорблен, унижен и поруган, если он не выполнит веления обычая и простит жену. Сурова социальная среда былых формаций человеческого общества, создавшая столь «пуританские» обычаи.

Жена отдана в безраздельное владение мужа; дочь отдана в безраздельное владение отца или старшего брата; вдова вновь становится достоянием своих родственников, и если вздумает выйти замуж, то лишится своих детей. Мать не имеет прав на своих детей…

Незаконнорожденный ребенок — «харамзаде» — является тягчайшим позором семьи. Нет для туркмена более тяжелого оскорбления, чем слово «харамзаде»… обидчик поплатится своей кровью.

Беременная девица быстро выдается замуж, хотя бы за ничтожный калым. Чаще вытравливают плод, преподнеся виновнице чашку воды с разболтанным собачьим пометом, чтоб вызвать рвоту и аборт или болезнь и смерть.

Старый адат не разрешал брать беременных женщин в жены, шариат же считает законным ребенка, родившегося шесть месяцев спустя после брака, даже если муж протестует. Вдова может родить ребенка долго спустя после смерти мужа и если она заявит, что зачала его от мужа пока он был еще жив, то последователи шариата могут признать даже двухлетний срок беременности… Конечно, старый адат не допускал подобных толкований. Внебрачный ребенок чистокровной туркменки — «ик» находился в положении несравненно более тяжелом, чем дети от пленниц и наложниц «кырнак». За девицу харамзаде считается бесчестием брать калым, ибо и это «харам», т.е. недозволена; за убийство харамзаде никто не вздумает взыскивать хун.

Все постановления старого адата, имевшие глубокий и при том прогрессивный смысл при развитии родового быта, оказались устарелыми даже для эпохи развивающегося торгового капитала и товарных отношений в теократических восточных деспотиях; они оказались в противоречии даже с эпохой средних веков Среднего Востока, отображенной идеологией шариата.

Нам, современникам новейшей эпохи смены капитализма социализмом, приходится, сталкиваясь с адатом, оглядываться далеко назад на былые формации человеческого общества. Мы знаем, что смена хозяйственных форм несет за собой и смену всегда отстающего быта и идеологий. Чем древнее форма быта, тем более удивительной и возмутительной представляется она последующим поколениям, живущим и думающим в иных веках истории, в иных исторических формациях.

Если положение женщины-туркменки представляется взору современного европейца или туркмена, вставшего на уровень общечеловеческого современного миросозерцания отчаянным, то и положение туркменских детей, туркменской молодежи, также вызывает справедливое негодование современно-мыслящего человека.

Пока сын или дочь не выделены, т. е., пока сын не женился и не завел своего хозяйства, а дочь не вышла замуж, — они являются собственностью отца или старшего в семье. Послушание беспрекословное повиновение, — вот их единственное право и обязанность.

Отец может наказывать ослушников телесными наказаниями; их труд и продукты труда принадлежат отцу. Старый адат допускал убийство уродливых детей (мазардат), но этот обычай изжит уже давно; однако, жалобы детей на жестокое обращение отца никого не трогают; жалобы же отца на непослушание сына принимаются весьма охотно всеми почтенными людьми, которые старательно усовещивают ослушника.

Ослушника ждет суровая кара, он может быть отречен от семьи, тогда он должен уйти с печатью Каина на челе. Акт обречения (хат-и-бизар) ставит в отчаянное положение молодого человека, ибо он лишается чьей бы то ни было защиты, и за убийство его никто не будет мстить и требовать хуна. Всей своей силой и тяжестью остатки родового быта обрушиваются на молодых комсомольцев-туркмен, и надо быть героем и стойким борцом за общечеловеческие идеалы, чтобы выдержать на неокрепших плечах тяжесть гнета былых веков и засасывающее влияние рутины застойного быта.

Пролетарии Европы и Америки могут с восхищением смотреть на своих учеников молодых героев Туркмении, вызвавших на упорный смертный бой чудовище седой старины, удушающее молодые порывы смрадным дыханием тления веков и тысячелетий…

И молодые комсомольцы Туркмении с энергией настоящих революционеров стремятся создать отряды пионеров, куда втягивают девочек, чтоб выковывать в горниле испытаний и борьбы новую свободную женщину-туркменку.

Крепостью, реальной крепостью с кирпичными стенами со стеклами в окнах, с железной крышей, для этой молодой рати является советская школа-центр современной духовной жизни молодой Туркмении.

Случаи кровной мести в Туркмении и теперь весьма не редки. Око за око, зуб за зуб. Адат предписывает родственникам (хундары) мстить кровью за коровь.

Только случайное, неумышленное убийство (сехвен) не карается кровной местью, при этом у шица справляет пышные поминки и похороны.

Очевидно, в более поздние времена в адат туркмен вошел обычай, возможности выплаты цены крови (хун). И еще позднее сказалось влияние шариата, который борясь с кровным мщением, все-же допускает его.

Шариат допускает месть только по отношению к лицу совершившему убийство, при том только с разрешения муфгия. Например, можно мстить самому убийце, но не лицу подкупившему его. В этом сказалось своеобразие идеологии времен развития торгового капитала.

Адат же туркмен вполне допускает кровную месть по отношению не только к самому убийце, но и к его родственникам и даже соплеменникам. За грех рода отвечает весь род. Это более древняя и чистая форма родовой мести. И несмотря на старания исламистского духовенства, влияние шариата не проникло глубоко, никогда родственники (хундары) не тянут дела мести, испрашивая разрешения муфтия, они спешат прежде всего отомстить самому убийце, который обращается в немедлашое дальнее бегство. Родственники убийцы посылают, доверенных лиц к потерпевшей семье с предложениями выплаты хуна. Если торг уже совершен с разрешения ишана, то убийца может спокойно возвращаться в свой аул. По адату, в прежние времена убийца, в случае бедности его родственников, мог в дальних аулах собирать добровольные пожертвования для уплаты хуна.

Говорят, что прежде вместо хуна за мужчину можно было взять двух девушек из рода убийцы и что за убийство женщины платилось в два раза меньше.

За убийство воров, грабителей, прелюбодеев, лиц отреченных от рода, за убийство совершенное по праву кровной мести — хун не взыскивается.

Как ни кажется отвратительным обычай кровной мести, но в дали веков он представляется явлением прогрессивным, ибо он отражает естественную самозащиту рода, от отдельных личностей, которые знали о мщении и избежать его не могли в случае насилий и убийств.

Женщина, подвергающаяся насилию, по обычаю имеет право убить насилователя и при этом ее родственники и муж не подвергаются кровной мести и не платят хуна. За бесчестие жены и дочери муж и отец могут требовать возмездия, и при том позднейший адат предписывает это возмездие в виде оплаты.

Родовой адат туркмен и шариат совершенно различно относятся к грабежу и краже. Это различие подвергало в полное недоумение агентов императорского правительства, ко торые в «характере» туркмена искали объяснение. Для нас очевидно, что отношение к частной собственности и должно быть резко различным при родовом быте туркмен и при развитии торгового капитала в странах ислама.

Шариат предписывает за кражу — большую или малую, безразлично — отсечение руки, а за грабеж — смертную казнь. Вполне естественно, что при развитии торговли, преступления против частной собственности руют интересы торговцев, где сам Аллах стал торговать.

Адат туркменских родов признает аламан, организованный грабеж соседних племен и народов, самым почетным занятием, а позднее — занятием, если и не почетным, то, во всяком случае, дозволенным, ибо при этом свой род не страдает, а выигрывает.

Грабеж, как месть, другому роду также допускается. За кражу скота и имущества отвечает не сам укравший, а все его родственники, весь род, даже все племя.

Разбой же и грабеж внутри рода совершенно недопустим, ибо разбойника можно убить в момент преступления и обычай не требует в этом случае кровной мести и выплаты хуна. Насилие за насилие, око за око, зуб за зуб.

Потерпевший заинтересован прежде всего в том, чтоб найти и вернуть украденное, он будет жестоко пытать вора, чтобы узнать где лежит украденное но он совершенно не интересуется наказанием. И если укравший, или ограбивший возвращает похищенное, то дело кончается миром, ибо ущерба нет. И туркменский адат вполне естественно не различает тайной кражи кражи, со взломом и грабежа. Всякая такая кража называется «огурлук».

Когда ловят вора, то к нему «приклеиваются» и все соседи, чтоб выведать и выпытать не он ли у них украл и не знает ли где краденное. Его пытают до тех пор пока он не покается («тоубе»), а затем возвращают от него краденное.

Среди туркмен существуют особые специалисты следопыты, «изчи». Они за вознаграждение по следам («из») украденных животных чрезвычайно ловко их отыскивают за сотни верст. Характерно, что роль «изчи» оканчивается, когда он находит аул, где спрятаны животные; дальнейшие розыски уже ложатся на жителей этого аула — они все ответственны за угон скота, гели украл их одноаулец.

Кроме специалистов «изчи», всякий туркмен может помочь потерпевшему и за вознаграждение указать, где находится пропавший скот или вещь; такой вестник «сиюнджилик» получает вознаграждение также по добровольному соглашению.

В случае, если обокраден проезжий гость, то отвечает прежде всего хозяин кибитки, где остановился проезжий и весь аул в целом.

Эти примеры, как нам кажется, четко рисуют разницу в отношении к частной собственности древнего коллективного родового права и более позднего индивидуального шариатского права.

Именно формы хозяйственного быта предопределили до мельчайших деталей миропонимание и правосознание туркмен, координировали их «характер». Изменяющаяся структура социальных отношений туркмен меняет на наших глазах и их «характер».

«Весь Туркменистан», 1926 год.

[Орфография и пунктуация источника сохранены — прим. «Гундогара»]

Ê Вариант для печати


Обсудить эту статью