Prove They Are Alive!
TurkmenWiki
За демократию и права человека в Туркменистане  For Democracy and Human Rights in Turkmenistan
10.12.2018  
Прямая речь

06.10.2018
Ашхабадское землетрясение: 70 лет спустя

Гундогар

6 октября 2018 года отмечается трагическая дата — 70-летие Ашхабадского землетрясения, признанного одной из самых страшных катастроф за всю историю человечества и вместе с тем — одним из самых малоизвестных событий прошлого столетия.

Этому есть немало причин и прежде всего — та завеса секретности, которую руководство СССР умело использовало: порой — для сокрытия своих неблаговидных и, как мы теперь понимаем, откровенно преступных деяний, порой — для утверждения силы и незыблемости советской системы, советского строя. Именно поэтому, как утверждают очевидцы той страшной ашхабадской ночи, так мало дошло до нас воспоминаний счастливо уцелевших жителей туркменской столицы, а равно и исследований и комментариев ученых-геофизиков, сейсмологов, тектоников, специалистов других смежных областей.

Разумеется, на первом месте в этом сравнительно небольшом списке авторов — геолог и палеонтолог академик Дмитрий Васильевич Наливкин (1889-1982), председатель президиума Туркменского филиала Академии наук СССР (1946-1951). Его тоненькая, невзрачная на вид книга «Воспоминания об Ашхабадском землетрясении 1948 года», изданная ашхабадским издательством «Илым» в 1989 году и с тех пор больше не переиздававшаяся, сегодня — библиографическая редкость.

В этом же ряду — книга геофизика, специалиста-сейсмолога, профессора, доктор физико-математических наук Батыра Каррыева «Вот пришло землетрясение», в которой изложены и научные сведения о землетрясениях, и воспоминания очевидцев.

Есть несколько книг и статей Карли Карлиевича Клычмурадова: «Ашхабадская эпопея», «Ашхабадское землетрясение и помощь народов СССР», «Медицинская помощь в сложной ситуации» и др.

Есть книга Андрея Никонова «Хроника ашхабадской катастрофы», есть исследования этнолога и демографа, доктора исторических наук Шохрата Кадырова, есть энциклопедический сборник «100 великих событий ХХ века», в интернете можно найти воспоминания Викторины Червинской (Масловец), Фаины Ходжалиевны Адыковой, Рафаэля Абрамовича Соркина, Валентины Тимофеевны Цветковой, есть, наконец, повесть Михаила Гольштейна «Землетрясение» и даже роман «Землетрясение» Лазаря Карелина

Но КНИГИ о катастрофе до сих пор нет!

Как пишет А. Никонов, «Отсутствуют публикации с анализом реальных социальных и экономических последствий Ашхабадской трагедии, ее медицинских и психологических воздействий на массы населения. В существующих инструкциях для спасателей и служб реабилитации, в руководствах по оценке сейсмического и сопутствующего риска, по-настоящему не учтены конкретные уроки этой трагедии. Одним словом, реальный опыт катастрофы и организованной борьбы с ущербом — положительный и отрицательный — не извлечен и, соответственно, не реализуется в подготовке к возможным катастрофам будущим».

В 1973 году, на 25-ю годовщину трагедии в Ашхабаде состоялась научная сессия, на которой директор республиканского архива Алексей Владимирович Головкин прорвал информационную блокаду и публично изложил результаты архивных изысканий, в том числе и о количестве жертв, и призвал сейсмологов активнее использовать архивы.

Где эти материалы? Были ли они опубликованы, вернулись ли на архивные полки или, того хуже, были упрятаны подальше — в сейфы ЦК КПТ или спецхран КГБ?

1978 год. В Туркмении официально вспоминают о 30-летии катастрофы. В газетах публикуются воспоминания, информационные материалы. Проводится сессия Академии наук в память о событии. В печати всплывает цифра — 110 тысяч погибших. Говорят о памятнике жертвам. Ашхабадцы вносят деньги на его строительство.

1998 год, 50-летие трагедии. Очевидцев остается очень мало. 6 октября объявляется Днем поминовения, на центральной площади открывается памятник жертвам землетрясения — 10-метровый бронзовый бык на облицованном мрамором постаменте. Газеты публикуют воспоминания.

2014 год, 66-я годовщина трагедии. Памятник жертвам землетрясения с центральной площади перемещен на окраину города, во вновь созданный мемориальный комплекс «Halk hakydasy» («Народная память»).

2018 год, 70-летие трагедии. Завершая накануне очередное заседание Кабинета министров, президент Туркменистана Курбанкули Бердымухаммедов, обращаясь к его участникам, напомнил о том, что 6 октября исполняется 70 лет со дня Ашхабадского землетрясения. «Да примет Всевышний даваемые в мечетях страны садака и возносимые молитвы в память о наших соотечественниках, погибших в этом стихийном бедствии», — сказал он.

На момент написания данного текста (15.30 ашхабадского времени) никаких сообщений о траурных мероприятиях туркменские СМИ еще не опубликовали.

…Уходят из жизни свидетели тех страшных дней, оставившие свои воспоминания лишь детям и внукам, которые сегодня уже с большим трудом находят могилы своих невинно погибших родственников на заросшем бурьяном старом ашхабадском кладбище: заживо погребенных под развалинами своих домов мужчин и женщин, скончавшихся от ран и удушия стариков, отцов и матерей, умерших от боли и скорби по погибшим и пропавшим без вести детям. Вместе с их уходом мы теряем историческую связь поколений, родившихся ДО и ПОСЛЕ той страшной Ночи желтого быка. Горько сознавать, что наши внуки — внуки тех, кто родился ПОСЛЕ, могут уже ничего не узнать о событии, названном одной из самых страшных катастроф за всю историю человечества.

Сегодня мы предлагаем нашим читателям еще одно свидетельство очевидца. В книге Виктора Крысова «Ашхабадское землетрясение» автор приводит воспоминания своей матери.

--------------------------------------

По какому закону соединяются воедино в одной точке простые судьбы разных людей и величественная эволюция земной коры? Каков глубинный смысл взаимосвязи подземной демонической борьбы и социальных катастроф? Ответов на эти вопросы нет, ведь нет ни законов, ни смысла у движения мировых сфер, кроме закона и смысла самого движения.

Моя мать, Наталья Евгеньевна Комарикова, пережила землетрясение. Неотвратимое по своей тектонической сути и неожиданное, случайное для людей, оказавшихся в эпицентре и зоне распространения поверхностных колебаний.

Чаша небесных весов с этой фразой накренится ещё сильнее, если добавить, что землетрясение было в 1948 году в Ашхабаде, что из 118 тысяч жителей тогдашней столицы Туркменистана погибло около 35 тысяч, т.е. примерно каждый третий (а из детей и молодежи (младше 18 лет) — более половины!). [Официально в Туркменистане на сегодняшний день количество погибших ашхабадцев и жителей 40 окрестных сел оценивается в 176 тыс. человек. — Прим. «Гундогара»]. Кстати, следует отметить, что из-за неразвитости и секретности советской послевоенной статистики количество жертв землетрясения оценивалось иногда в 110 тыс. человек (особенно в зарубежной литературе). Но в современных исследованиях туркменских демографов приведены указанные здесь уточненные данные.

Под впечатлением увиденного уже на следующий день после катастрофы генерал армии И.Е. Петров воскликнул, что такой вред могли нанести только 500 вражеских бомбардировщиков, круглосуточно бомбящих город в течение полугода! Из 9400 жилых строений было- 176 тыс. разрушено или повреждено 9228, т.е. 98,2 процента! Недаром большинство выживших вспоминали, что первое впечатление было: война началась, сброшена атомная бомба!

Как говорится, нельзя ждать милостей от природы. Но никто не ожидал и подобного коварства. Наталья Евгеньевна воспоминает:

«В те годы я и моя мама жили в Ашхабаде на улице Телия. Мама много работала, а я училась в средней школе № 7, училась на зависть многим девчонкам легко, без принуждения, усилий и зубрежки. Много читала, увлекалась пионерской работой, занималась в кружках Дворца пионеров. Отец по возвращении с войны оставил нас ради новой фронтовой подруги. Мама, работая бухгалтером, получала маленькую зарплату, но я росла неприхотливым ребенком, и наша полуголодная жизнь казалась мне вполне нормальной…»

Их семья обосновалась в Туркмении в начале 30-х. Сами они были родом из Самарской губернии, из села Елховка. Муж — из трудолюбивой крестьянской семьи, жена — дочь учителя. Коллективизация погнала их из родных мест. По семейной легенде, они отправились в Туркменистан «по вербовке», но, как потом рассказывали односельчане, друзья предупредили их семью о предстоящем «раскулачивании». Конечно, хозяйство было оставлено, и молодая семья отправилась вниз по Волге. Через Астрахань они добрались до Туркменистана, который тогда активно заселялся: развернувшееся строительство нуждалось в кадрах. Сначала осели в Теджене, где и родилась Наталья. Затем были направлены в столицу, Ашхабад.

В годы войны сюда хлынули потоки эвакуированных и просто голодных жителей Европейской России. К 1948 году в Ашхабаде проживало не более 15 процентов туркмен. Для прибывающих жителей строились недорогие одноэтажные дома из сырцового кирпича с плоской крышей, покрытой досками, на которые укладывался слой глины. Глина, остававшаяся после ремонта стен, улиц, постоянно добавлялась на крышу, так что на некоторых домах её толщина достигала полуметра. Такими домами был застроен практически весь город. Деревянных строений было мало (по причине отсутствия леса), а здания в два-три этажа стали появляться только во второй половине 30-х годов.

С момента основания Ашхабада в 1881 году и до 1948 года в городе было зафиксировано 22 землетрясения, в основном неразрушительные, четырёхбалльные. Первого мая 1929 года произошло сильное землетрясение силой 9 баллов с эпицентром близ г. Бахардена. В Ашхабаде оно ощущалось как семибалльное. В городе и сельских районах погибло свыше 3 тыс. человек. Наконец, к 1934 году были разработаны и стали возводиться дома с повышенной устойчивостью (за счет контрфорсов или железобетонного каркаса). Эти дома в 1948 году устояли, как и бревенчатые деревянные. Но таких домов в столице Туркменистана было очень мало.

Земля содрогнулась в ночь с 5 на 6 октября, в 1 час 15 минут местного времени. Октябрь в Туркмении — лучшее время года. Изнуряющей жары нет, но и ничто не напоминает русской осени. По воспоминаниям мамы, накануне землетрясения погода была отменной. Стояли ясные деньки, какие бывают в средней полосе России в июле-августе. После рабочего дня в такую погоду — самый сон. Во сне умирают любимые Богом люди.

Но весь ужас заключался в том, что многие успели проснуться. Тяжелые доски и куски глиняной крыши, обломки стен, густая, непробиваемая, душащая пыль и могильная тишина. «Сказать, что было ужасно в те секунды, минуты, мгновения — значит, почти ничего не сказать. ''Страшно'', ''жутко'' — тоже не те слова. Какая-то коварно гибкая, зловеще пластичная и в то же время необычайно ласковая, невесомая рука старалась нежно обнять меня и незаметно, не спеша убаюкать навсегда. Точно щупальца спрута, вилась вокруг меня эта невидимая лукавая сила и притягивала, притягивала к себе. Я поддавалась смутной, казалось, нескончаемой теплой ласке. Исчезала внутренняя сопротивляемость, слабело желание дозваться до людей.» Многие умирали именно в эти минуты от ран, ушибов, недостатка воздуха, или просто окутанные невыносимой смертельной истомой.

«Когда произошел первый толчок, стена нашего дома, к счастью, упала не внутрь, а во двор. Мебель и спинки наших кроватей приняли на себя основной удар. Шифоньер ''мужественно'' попридержал потолочные доски над маминой койкой и стал опорой для нечто похожего на быстро скроенный шалаш. Он и спас маму от завала. Она на ощупь, в кромешной тьме, тишине, сквозь непроницаемую стену пыли стала ползком двигаться в мою сторону. Но в такой обстановке, в шоковом состоянии нелегко было сразу сориентироваться. Сколько времени я пролежала в одиночестве, не знаю, но, казалось, это целая вечность. Я погружалась в дрему, испытывая необъяснимое чувство согласного со смертью блаженства и все дальше уходя в мыслях о том, стоит ли жить. Мое существо вольно-невольно соглашалось и не соглашалось со смертным приговором. Представив себя калекой, я противилась и не противилась, ведя молчаливый диалог с навязываемой мне судьбой.

В этот момент я слышу голос мамы, я слышу в нём желание скорее найти меня, прикоснуться ко мне, отогнать нежный, но коварный шепот смерти материнскими словами, простыми и полными любви и надежды на спасение. Мама не сразу, не с первой попытки, но все-таки добралась до меня, стала тормошить, возвращать к жизни, к борьбе, заставляла кричать, шевелиться. Она решила стащить меня с кровати, но оказалось, что хотя верхняя половина моего тела была свободна, нижняя часть и ноги были засыпаны. Я лежала ничком и могла лишь приподняться на локтях. В довершении всего трясло еще несколько раз, но толчки были слабые. Тяжести на ногах, казалось, прибавилось, однако боли я пока не чувствовала. Говорить с мамой было трудно, она ничего не слышала, только настоятельно просила меня, не переставая, звать на помощь. Понуждаемая мамой, я кричала что есть силы, но ответ был один — жуткая, засасывающая тишина, и тяжелая пыль стремилась заполнить каждую клеточку наших измученных душ.

Мамино присутствие помогло мне вырваться из душевного небытия, но всё оставалось без изменения: сверху ни звука, ни какого-нибудь обнадеживающего движения. Неизвестно, сколько прошло времени. Все попытки освободиться были безуспешны, ноги затекли и стали болеть, уже не хватало сил.

И вот, о радость! — сквозь тьму стало проступать бледное пятно рассвета. Мама куда-то отлучилась, а я уткнулась лицом в подушку, теряя последнюю надежду. Скоро словно из другого мира послышались голоса, казалось, отделённые невообразимой толщей земли. Я замерла, следя за их перемещением. Они приближались. Слышу, кто-то спрашивает: ''Ты где, доченька? Отзовись!'' Я откликнулась. Слышу, начали копать. Тогда мне и в голову не могло прийти, что откапывали людей голыми руками. Найти хоть какой-нибудь инструмент среди развалин было невозможно, да и некогда — уцелевшие соседи по двору спешили спасти засыпанных и задыхающихся людей. Потом я видела их руки — вспухшие, в кровавых ссадинах…

Откапывали меня, по-моему, недолго. Кто-то командовал: ''Ну-ка, потянись!'' С первого раза вытащить ноги не удалось. Сверху снова зашевелились, снова скомандовали, я потянулась вперед, увидела чьи-то протянутые руки, ухватилась за них, и они вытащили меня на свет, на свежий воздух, в новую жизнь.

Стою одна — спасители сразу направились дальше. Куда ни посмотрю, везде развалины. Вокруг ни домов, ни людей. Времени, наверное, часов шесть утра. Небо в серых облаках, день, похоже, будет пасмурным. Смотрю вокруг, и кажется, будто занесло меня в неведомые края. Только тутовые деревья напоминают, что я на родной земле, во дворе, которого не стало. На душе жутко от картины разрушений, сродни той, что я видела в кинофильмах о войне. Становится невмоготу, вдруг хочется куда-то бежать. Только я бросилась вперед, как обнаружила, что травмирована нога. Но чувство свободы, охватившее после многочасового погребения, было настолько сильно, что я все-таки побежала, ковыляя, словно раненая птаха.

На другой стороне нашей улицы, за тротуаром, шла широкая полоса газонов, затем дорога, а за ней — площади для хранения строительного леса. Далее тянулась железная дорога. Оставшиеся в живых после землетрясения собирались на этих газонах. Больше всего людей было на лужайке напротив нашего двора — он оказался единственным в квартале, где обошлось без жертв. Наверное, это благодаря и хорошим отношениям, добрососедской атмосфере, сложившимся в нашем дворе. В страшные часы никто не был брошен на произвол судьбы.

Из-за больной ноги я больше сидела, чем ходила. Но вот стали поступать первые сведения о последствиях катастрофы. Во многих дворах погибли по нескольку человек, подчас больше половины, порой целыми семьями. Становились известны новые подробности. Те, кто по молодости лет ещё гулял во втором часу ночи на свежем воздухе, рассказывали, что сначала послышался быстро нарастающий страшный гул и земля стала как бы уходить из-под ног. Не понимая, что происходит, многие в панике бросились в свои дома. Туда их инстинктивно толкало чувство страха, и многие, к сожалению, погибли под обломками родных стен. Ведь нас никто не учил, как вести себя во время землетрясения, да что там говорить, сама возможность подобной катастрофы казалась нереальной. Большинство приезжих просто не знали, что это такое! Из многоэтажных домов (которых, к слову, в Ашхабаде было очень мало, в нашем районе — единицы) люди с перепугу выпрыгивали со второго, третьего этажей, и, на удивление, прыжки обошлись без серьёзных травм. Те же, кто в момент толчков находился на открытой местности, на некотором расстоянии от зданий, вообще не пострадали.

Вся в слезах прибежала тетя Зина, хорошая мамина знакомая. Она рассказала, что погибла её дочь Алюся: на неё упала стена, на которой висел ковёр. Пока откапывали, девочка под ковром задохнулась. Моя подруга Ада Соснина вместе с мамой спаслись, но её брат Леня и его закадычный друг Толя погибли. Они спали на веранде дома, и их придавило балкой, поддерживающей крышу. Остались в живых и Светлана Коблова, мой товарищ по детским играм в ''Лунки'', ''Цикурики'', ''Партизаны'', — и её мама, а отец, добрый, отзывчивый, образованнейший человек, погиб.

Восемнадцатилетние Ольга и Сергей, соседи моей подруги Гали Сидоренко, в ту ночь сидели на огородных грядках и нежно ворковали. Время было позднее, и Ольга заторопилась домой. Сергей не хотел её отпускать, и молодые повздорили. Обиженная девушка, не простившись, побежала домой и погибла в своей комнате. Сергей, после ссоры неохотно отправившийся, было, восвояси, вдруг услышал угрожающе нарастающий гул. Почувствовав, что земля уходит из-под ног, он увидел, как Ольгин дом развалился словно карточный домик. Сквозь густую пылевую завесу он, обезумев, рванулся к этому дому, вернее, к развалинам, крича, разыскивал подругу, пытался приподнять тяжеленные балки, не осознавая, что это бессмысленно, бесполезно. Только в рассветных лучах он окончательно убедился, что его любовь, которую он вспугнул неосторожным словом, уже никогда к нему не вернется.

Когда Галя поведала (со слов Сергея) эту историю, у нас на глазах заблестели слезы. Нам было по тринадцать лет, и мы думали, что никакая сила не может разлучить влюбленных.

По сей день скорблю о безвременной кончине Светы Васильевой. Я встретила её отца и брата, когда шла на улицу Свободы. Его ответ на мой вопрос словно полоснул ножом по сердцу. Света была не по годам серьёзной, рассудительной девочкой, умела красиво вышивать. Стихия за несколько секунд свела всё на нет.

Остались ли живы другие соседские ребята? Трагедия разметала уцелевших в разные концы города и страны. Горе захватило почти каждую семью и было так велико, что мы, подростки, вспоминали друг о друге в последнюю очередь. Откровенно говоря, в те годы мы жили в некотором духовном оцепенении и разобщенности. Я имею в виду и раздельное обучение: ученицы женской школы совсем не контактировали с ребятами из мужской. Такая форма обучения развивала у детей, на мой взгляд, несколько диковатое, подчас недоверчивое и неуважительное отношение друг к другу. О судьбе многих знакомых мальчишек я так не смогла ничего узнать.

Землетрясение вновь дало почувствовать лютое, судорожное дыхание смерти. Трудно было смириться, трудно пережить, ведь только три года как закончилась война, и люди ещё не успели забыть погибших и нарадоваться возвращению уцелевших.

Новые и новые страшные подробности уже не исторгали слез, перемежаясь радостью от известий о выживших. Обстановку разряжали и удивительные курьезные истории. Один из наших соседей рассказывал, что в ту ночь увидел удивительный сон. Будто пригласили его на свадьбу. Свадебный стол ломится от изобилия. Наелся и пустился в пляс. Никогда, говорит, раньше так не отплясывал: и вприсядку, и колесом, и волчком. И чечётку даже отбивал. Устал изрядно и, обессиленный, повалился на спину. Музыка гремит — аж перепонки лопаются. Открывает глаза — ба! над ним звездное небо. Ну, думает, перебрал на свадьбе-то. Трясу, говорит, головой, и вокруг уже пыль густая. Прочихался, пришел, наконец, в себя. Протираю глаза — ничего не вижу, ничего не слышу! Лежу, не шевелюсь, пытаюсь разобраться, что к чему. И тут слышу голос Якова Афиногеновича (Прасолова): ''Жив, соседушка?''

К утру собравшиеся на газонах люди стали подумывать о пропитании. И среди серьёзного разговора о том, где добыть пищу, дядя Петя Букшин вдруг вставил: ''Давайте начнем с вина!'' Все улыбнулись и решили, что он шутит, но дядя Петя молча удалился и вернулся с ''волшебной'' бутылью. 25-литровая бутыль стояла в углу за шкафом, и когда во время землетрясения стены и крышу комнаты разбросало в стороны, бутыль вынесло на середину и даже не поцарапало. О том, что бутыль осталась невредимой, супруги Букшины узнали с рассветом, когда появилась возможность оглядеться. Но оказывая первую помощь соседям, они позабыли о вине.

Не знаю, как взрослые, но я свою норму — полстакана — выпила с удовольствием. Вино оказалось лёгким и вкусным, полным жизни. У меня, да и у всех, прибавилось сил и бодрости, надежды на то, что всё образуется.

На следующий день с машин стали сбрасывать туши баранов, в расчете одну тушу на двор. Через два дня акция повторилась.

Двигаться много я не могла, но по близлежащим улицам с трудом бродила, хотя трудно было пройти по развалинам, не споткнувшись, за что-нибудь не зацепившись. По тротуарам, вдоль дорог, через каждые два-три шага лежали трупы, иссиня-черные и раздувшиеся. Трупы лежали по нескольку дней, их некому было захоронить. Потребовалось немало времени, чтобы очистить от них город.

Жители Ашхабада постепенно приходили в себя и, как могли, определяли свою дальнейшую судьбу. Многие спешно уезжали из города, если было к кому. Другие обустраивались на свободных площадях, отыскивая под развалинами вещи и стройматериал. Мама объединилась с такими же, как и наша, семьями, где не было мужчин, и женщины взялись строить времянку из досок — нужна была крыша, ведь приближалась зима.

Из-под развалин нашего дома мама откопала кое-что из посуды, одежды, швейную машинку, 11 томов малой Советской энциклопедии 1937-47 г.г. издания (до сих пор стоит на полке!). Поразились мы тому, что два больших зеркала, что стояли на туалетном столике и на комоде, не разбились. Они долго служили нам в дальнейшем, как и сам столик, который проехал с нами по городам, куда бросала нас судьба. Первым из таких городов был Чарджоу — сюда в срочном порядке переводили техническое училище, где работала мама.

Потеряв все в Ашхабаде, мы всё равно колебались: ехать — не ехать, так велика была сила привычки. Ведь здесь мы прожили более десяти лет! Это был красивый зелёный многонациональный город с драмтеатром, театрами оперы и балета, музыкальной комедии, ТЮЗом, Дворцом пионеров, цирком, библиотеками. Культурный уровень города в те годы был очень высок. Особенно в памяти запечатлелось то, что везде меня окружали порядочные люди. Разве забыть любимую воспитательницу детского сада — Айкануш Аванесовну, армянку по национальности, или первую учительницу украинку Наталью Константиновну Клименко, или учителя туркменского языка Мурата Нурмугамедовича!

Наши сомнения насчет отъезда можно понять. Здесь, в Ашхабаде, наша семья обрела хороших друзей, здесь проживали и немногочисленные родственники. Правда, тетя Маруся Романова, мамина родственница, во время землетрясения погибла. Ее муж, Алексей Матвеевич, не пострадал, прожил долгую жизнь, но в одиночестве. ''Такую, как Марута, я не найду, а другой мне не надо,'' — писал он моей маме.

В конце концов мы выехали в Чарджоу, где нас встретила и взяла под опеку прекрасная, дружная семья Бычковых. В моей жизни началась новая пора, и землетрясение стало понемногу забываться.»

Ê Вариант для печати


Обсудить эту статью