Prove They Are Alive!
За демократию и права человека в Туркменистане  For Democracy and Human Rights in Turkmenistan
23.06.2018  
Прямая речь

15.04.2018
«После Туркмении уже ничего не страшно»

Максим Горюнов

О приключениях белоруса в стране победившего мрамора

Весной 2017 года в Туркмении был запущен Гарлыкский горно-обогатительный комбинат — первый в стране завод по производству калийных удобрений. Продукцию планировалось отправлять в Индию и Китай.

Трудовая миграция из Белоруссии в Туркменистан до недавнего времени была упорядочена, шла по расписанию и с гарантированной оплатой труда — в отличие от хаотичной миграции в Россию из Узбекистана, Киргизии и Таджикистана. Весной 2017 года в Туркмении был запущен Гарлыкский горно-обогатительный комбинат — первый в стране завод по производству калийных удобрений. Продукцию планировалось отправлять в Индию и Китай. Строительство началось в 2010 году, финансирование взяли на себя государственный концерн «Туркменхимия» и туркменские банки. Проектированием и возведением объектов занимались специалисты из белорусских компаний, главным подрядчиком было ОАО «Белгорхимпром». Александр Лукашенко, президент Белоруссии, прилетал к туркменскому президенту Гурбангулы Бердымухамедову на открытие.

«Фергана» нашла в Минске специалиста, работавшего в Гарлыке, неподалеку от границы с Афганистаном, и узнала, каково это — быть белорусским трудовым мигрантом в самой закрытой стране Центральной Азии.

 — Как ты попал в Гарлык?

 — Как молодой специалист. Я закончил архитектурный институт здесь, в Минске, и сразу устроился в проектный отдел «Белгорхимпрома». Когда началось строительство, меня пригласили. В нашем отделе приглашали всех молодых сотрудников. Говорили, что проект масштабный, самая крупная стройка с участием нашей страны; что практика хорошая, заработки и опыт на будущее.

 — На какое время приглашали?

 — Я ехал на месяц, но знал, что если понравлюсь, если мою работу сочтут удовлетворительной, мне могут сделать предложение остаться еще на месяц.

 — Ты рассчитывал остаться?

 — Зарплату обещали высокую. Выше, чем у меня в Минске. Но я опасался, что туркменский климат мне не подойдет и что начнутся проблемы со здоровьем. В Туркмении очень жарко. Я заранее решил, что здоровье для меня важнее, и если возникнут проблемы, я не буду рисковать.

 — Сколько заплатили?

 — У меня получилось около тысячи долларов. Может быть, чуть больше.

 — Это была обещанная сумма?

 — Да, как и обещали.

 — Как добирались до места работы?

 — На самолете. Пока была стройка, из Минска в Ашхабад несколько раз в неделю летал самолет. Я вместе с группой летел. Люди были разного ранга, разных подразделений, разных возрастов. Но все специалисты, и все в Гарлык.

 — А визу как получали? Мы интересовались у писательницы из Норвегии, Эрики Фатланд, и она жаловалась, что у нее с визой в Туркмению были проблемы. Ей с трудом удалось получить ее за считанные дни до вылета.

 — Никаких проблем не было. Нужно было дождаться официального приглашения. Без приглашения никак. Визу получили в аэропорту Ашхабада — и нас сразу повезли в город.

 — И какие первые впечатления от Ашхабада?

 — Мрамор. Кругом белый мрамор. Я специально оглядывался и искал, где его нет, но он был везде, на каждом здании. Выглядело очень пафосно и торжественно. Мрамора было так много, и солнце светило так ярко, что я купил солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть. Потом, когда вернулся в Минск, один раз надел и сразу снял. Оказалось, они такие темные, что в Минске в них ничего не видно. Они для Ашхабада хороши, где много солнца и мрамора, который его отражает. У нас такие не нужны.

 — А вообще как ощущения?

 — Из-за мрамора и золота казалось, что это очень дорогой город. Не как европейские города вроде Мюнхена или Франкфурта, а как-то по-восточному. Сказочный какой-то. Как в старом советском кино про Алладина.

 — А отель?

 — Очень пышный. Опять много мрамора, много позолоты, ковры всюду и портреты президента. Когда я зашел в номер, подумал, что попал в декорации какого-то фильма.

 — Про Алладина?

 — Да, про Алладина. Я подумал, что если ближайший месяц придется работать в таких условиях, то, пожалуй, задержусь.

 — Вы прилетели в Ашхабад, а потом как добирались?

 — На поезде. Мы еще в Ашхабаде гуляли ночью. Оставили вещи в отеле и пошли гулять. У нас в группе были те, кто не первый раз приехал. Они знали, куда идти.

 — И как тебе ночной Ашхабад?

 — Тихий и пустой. Людей почти нет, магазины закрыты, очень чисто, аккуратно, большие портреты туркменского президента на каждом углу, полиция регулярно туда-сюда ездит.

 — Похоже на ночной Минск, судя по описанию.

 — В Минске не так тихо, но да, что-то общее есть.

 — А ощущение безопасности? Ты не боялся ходить по ночному городу?

 — Нет, не боялся. И в голову не пришло, что у меня могут возникнуть проблемы.

 — Ты прилетел из Минска, вышел на улицу Ашхабада и..?

 — И не почувствовал особой разницы, если ты об этом.

 — Ашхабад — это Минск?

 — Только в белом мраморе, с коврами, с портретами их президента — и жарко.

 — А поезд?

 — В поезде я первый раз усомнился, что хочу задержаться здесь надолго. Двенадцать часов по пустыне, духота, песок. За окном одно и то же. Постоянно хотелось пить, и аппетит пропал. И нельзя курить. Я там выкурил самую дорогую сигарету в своей жизни.

 — Высокие цены?

 — Нет. В Туркмении запрещено курить на улице. Недавно этот закон ввели. Я знал, что нельзя курить, но думал, что это относится только к городу. Какой смысл запрещать курить в пустыне? Кого в пустыне может раздражать табачный дым? Когда мы отъехали от Ашхабада совсем далеко, и поезд остановился на какой-то глухой станции, я вышел на перрон и закурил. Вокруг пустыня, ни души, простор. Только я затянулся, откуда-то появились два местных полицейских. Подбежали, громко кричат, жестами показывают, чтобы паспорт им дал. На их крики из вагона вышел парень. Он сразу понял, что происходит, и сказал, чтобы я ни в коем случае не отдавал им паспорт.

 — Почему?

 — Заберут и будут требовать большую взятку, чтобы вернуть документ. Они так до нитки раздеть могут.

 — А дальше?

 — Он к ним подошел, что-то сказал, они вместе зашли в вагон, закрылись в купе, посидели минут десять. Потом парень позвал меня и сказал, что нужно дать им сорок евро, и они уйдут. Я дал, они сразу испарились. Вообще, сорок евро — это дорого. Я узнавал потом, двадцать евро — такса, заплатил и свободен. Но этих двое было. Поэтому, наверно, в два раза дороже обычного.

 — Еще приключения были?

 — Были. Купили на следующей станции местной водки. Одну бутылку. Достали наше сало, нарезали, лук почистили. Выпили бутылку, а эффекта никакого. На другой станции купили сразу три бутылки, и опять ничего. Не знаю, что у них там с водкой, как ее разбавляют, но напиться не получилось.

 — На месторождении как было?

 — Там была работа. Очень много работы. В две смены, по десять-двенадцать часов в день, и перманентный аврал. Жили в вагончиках в специальном огороженном городке с охраной.

 — Вагончики мраморные и с коврами?

 — Нет, обошлось без мрамора. Стандартные металлические вагончики. Без ковров, зато с китайскими кондиционером и водопроводом. Вполне комфортные.

 — А с водкой как?

 — Жесточайший сухой закон. Ни-ни. Если очень хочется, надо идти в кафе за три километра от городка. Там туркменское пиво и водка, от которой ничего не происходит.

 — Как вас кормили?

 — Обычная рабочая еда, как в любой белорусской столовой. Я готовился к экзотике, а там все было обычное. Каши, супы, салаты. Были, правда, плов, баранина, манты, но как у нас в Минске.

 — А повара кто?

 — Местные, что и удивило. Я думал, если местные повара, значит, будет что-то особенное, а у них советская еда, как в Беларуси на предприятиях. Вкус такой же. И повара были молодые, я заметил. До тридцати. То есть они не в СССР так готовить научились. Видимо, советское меню у них из поколения в поколение передается.

 — Вы работали всю неделю, а что с отдыхом?

 — Всю рабочую неделю нельзя было выходить за ворота городка. Чтобы выйти, нужно было получить разрешение у начальства. Раз в неделю тебе давали документ, по которому ты мог пройти КПП.

 — И куда ходили?

 — Там особо некуда идти. Было кафе с водкой и пивом, о котором уже я сказал, но до него долго добираться. Рядом был маленький рынок с фруктами и овощами. Можно было купить одежду, лепешки, тюбетейки, мелочь всякую. Было несколько проституток из местных, они приставали, но ненавязчиво.

 — Как выглядели?

 — Особо не разглядывал. Обычные, как и везде. Плохая косметика, яркая одежда. Подойдет к тебе на рынке, спросит: ты меня хочешь? Скажешь «нет», и она уйдет в сторону. Они по-русски плохо понимали. И почти ничего не стоили. За час просили примерно пятьдесят туркменских манат. Это примерно как пачка сигарет в государственном магазине и как пять самых простых тюбетеек в Ашхабаде. По ним было видно, что они этим занимаются от великой бедности, и это угнетало.

 — Выходной день был скучным?

 — В общем, да. Знакомые, которые ездили в Узбекистан продлевать визу, говорили, что там можно выпить нормального пива и свободно выкурить пачку сигарет, не оглядываясь по сторонам. Мне визу продлевать не надо было, я в Узбекистан не поехал. Вообще, мы так тяжело работали, что у меня просто не было никакого желания куда-то ехать. Жара, климат, стресс постоянный. Мне везло, я каждую неделю выходил, но много не гулял. Только чтобы голову проветрить и нервы успокоить.

 — А были те, кто не получал пропуск?

 — Были. По разным причинам не получали, но в основном, из-за работы. Вдруг случился аврал, нужно срочно что-то делать, и выходной сгорал.

 — Ты упомянул про пиво, что с ним не так?

 — Туркменское пиво. Оно никакое. До сих пор помню его кислый вкус. Узбекское гораздо лучше. Мне сухофрукты их понравились. С сухофруктами в Туркменистане все хорошо.

 — Охрана в городке была туркменская?

 — И туркменская, и наша. Разницы между ними я не увидел.

 — Тебе предложили остаться?

 — Да, но я отказался.

 — Почему?

 — Работа была авральная, сплошной стресс, и климат оказался совсем не для меня. Я подумал и понял, что еще месяц с таким графиком — и мне потребуется лечение. Но были знакомые, которые по полгода отработали, и, вернувшись домой, тут же ехали в Берлин за машиной.

 — Как ты оцениваешь свой туркменский опыт?

 — Как будто в армию сходил, если честно. Много работы, много стресса, вдали от дома, климат другой. Я для себя решил, что это была моя армия, и мне теперь ничего не страшно.

 — Что-нибудь осталось на память? Привычки какие-нибудь?

 — Растворимый кофе. В Минске я пил только натуральный, покупал в кофейне зерно, молол, заваривал. В Гарлыке кофе был только растворимый, натуральный нельзя было достать. Я проектировщик, кофе нужен мне для работы, я без него не могу. Чашка утром, потом в обед, потом чтобы взбодриться, потом еще. За месяц растворимый так надоел, что я видеть его не мог. Теперь, когда вижу или чувствую запах, сразу вспоминаю Туркмению. У меня дома есть банка растворимого кофе. Для воспоминаний.

 — Хорошие воспоминания?

 — В общем, да. Интересный опыт был. Сам бы я в Туркмению не поехал. Даже в голову не пришло бы.

Международное информационное агентство «Фергана»

Ê Вариант для печати


Обсудить эту статью